Тропические леса

Любопытные и зеваки настолько заполнили придворные покои королевского «дворца», что португальской миссии лишь с трудом удалось пробиться сквозь толпу. Темнокожий властелин занимал стоящий на возвышении стул, украшенный резьбой по слоновой кости. Черная кожа короля блестела в лучах тропического солнца. На голове у него была высокая плетеная шапка из древесной коры, напоминавшая митру, на левой руке - браслет из слоновой кости, указывавший на его принадлежность к королевскому и княжескому роду. С плеча короля свисал конский хвост - знак королевского достоинства. Его единственным одеянием была набедренная повязка из камки, привезенной ему в числе других подарков португальского короля Каном, надетая теперь в честь белых гостей вместо обычной плетенки из пальмового листа. Согласно португальскому церемониалу глава делегации поцеловал королю руку и передал ему послание Жуана II. Ответный жест Нзинга-а-Нкуву был по местному обычаю выражением наивысших почестей. Он взял горсть земли, бросил ее в грудь послам белого властителя, после чего проделал то же самое с собой.
Усердные миссионеры и здесь не теряли времени даром, сразу приступив к обращению негров в свою веру. Крещение короля (после чего он получил имя Жуана I) сопровождалось большой помпой и вылилось в грандиозное народное празднество, в котором приняло участие около ста тысяч человек. Вновь обращенный сын христианской церкви обещал предать огню все, что было связано со старым языческим культом.
Это неумное усердие фанатиков веры сослужило плохую службу их делу. Остро точишь - выщербишь. Вскоре они столкнулись со все усиливающимся сопротивлением.
Для крещения к королевскому двору стали приглашаться отдельные князьки - вожди. Среди них был и старший сын «Жуана I» Нзинга Мбемба, получивший в честь сына португальского короля имя Аффонсо. Вернувшись с двумя миссионерами в свою вотчину, Нзинга Мбемба активно содействовал крещению своих людей, проходившему, как отмечается в исторической хронике, «вполне успешно».
В столице, между тем, первое воодушевление уже прошло. Выяснилось, что католические патеры, помимо процедуры массовых крещений, требуют от местного населения еще и соблюдения заветов христианской церкви в повседневной жизни!

Что же ускорило распад королевства Конго? На это есть лишь один ответ: бессмысленная гибель огромного количества людей. Помимо крупных эпидемий, наступавших обычно вслед за голодными временами, массу людей уносили постоянные гражданские войны и торговля рабами, зачастую опустошавшая целые районы страны. Ослабленная таким образом великая империя распалась и уменьшилась до размеров небольшого государства вокруг старой столицы. В 1885 г. Стенли определял его размеры в 10 340 кв. км и считал, что его границы простираются от верховий Мбриге до пункта, расположенного в 45 км от Ноки. Исследователи, бывавшие при королевском дворе в Сан-Сальвадоре, приходили, однако, на основе своих наблюдений к иным выводам. Они утверждали, что королю от его предшественников остался лишь маленький клочок земли между Сан-Сальвадором и рекой и что по сути дела король является всего лишь деревенским старостой Сан-Сальвадора. В ту пору великих исследований африканского материка воспоминания о блестящих днях былой империи сохранились лишь в памяти немногих старцев. Времена древнего государства Конго уже давно минули.
Как и прошлое всех народов, не имевших письменности, ранняя история империи Конго окутана мраком, рассеять который не в состоянии никакие точные исследования.
Отдельные исторические факты передавались из уст в уста, причем священнослужители делали зачастую из этого тайну, ибо чем уже круг «посвященных» и «знающих», тем выше их авторитет и власть. О раннем периоде истории империи Конго возможны две гипотезы. Если известные нам королевские имена относятся к целым династиям правителей, то образование империи произошло в глубокой древности. Если же это имена отдельных королей, то империя Конго возникла незадолго до появления там Диего Кана.
Первой известной нам фигурой, носившей королевский титул, является Ними-а-Лукени, бывший сыном Ними Нзинга - вождя деревни в Куримбе - одном из округов королевства Куанго. Вторая часть его имени происходит от имени его матери Луксни Луа Нзанга. Его отец, Ними Нзинга, был, очевидно, колоритной фигурой, однако подлинного размаха ему еще нехватало. Собрав группу сторонников, он нападал иногда на какую-нибудь соседнюю область, однако обычно он удовлетворялся тем, что, заняв выгодную позицию на одной из важнейших переправ через Куанго, взимал дань с проезжающих.

В период наивысшего могущества империя Маниконго имела следующие границы: северная граница начиналась у побережья Атлантики возле мыса Лопеса, тянулась далее в юго-восточном направлении и, огибая лесной массив Майюмбе, достигала Конго в районе Стенли-Пула. Граница на востоке была очень неясной, вероятно, лишь местами она переходила через последний крупный левый приток Конго - Кванго. Далее она включала в государство Конго старое королевство Матамба, шла на юг до р. Кванзы и, захватывая королевство Ндонго, вновь выходила возле 12° ю. ш. на побережье Атлантики.
После отпадения пограничных областей королевство Конго все же оставалось значительным по размерам и продолжало играть роль крупной державы в течение еще двух столетий. В результате последующего распада от некогда великой империи остался лишь небольшой «домен» правителя. Коренные области ограничивались на севере низовьем Конго, на востоке - р. Кванго, на юге - р. Данде и на западе - Атлантическим океаном. Существование здесь в течение продолжительного времени прочного государственного объединения подтверждает тот факт, что в бассейне всех перечисленных здесь рек повсюду понимался диалект столицы королевства Сан-Сальвадора.
Государство Конго уже больше никогда не достигало размеров, какие оно имело в первые десятилетия XVI в. при короле Аффонсо I. Определить численность населения его державы представляется делом затруднительным. Есть сведения, что армия королевства насчитывала сотни тысяч воинов. По подсчетам одного священника-капуцина, население этого королевства в 1675 г. составляло 2,5 миллиона человек. Однако все эти сведения не отличаются особой достоверностью. В лучшем случае можно предположить, что эта область обладала сравнительно густым для Африки населением.

Получив от нас разрешение, все женщины с детьми на спинах бросились к нашим лодкам и стали лихорадочно рассовывать привезенные нами тыквовидные плоды абобраса по своим плетеным мешкам из эмбиры (эмбира - разновидность кокосовой пальмы, из коры которой изготовляются также и канаты). Мы распределили наши продукты среди дикарей, и после этого они всю ночь танцевали вместе с нашими индейцами вокруг костров под аккомпанемент монотонного пения.
Расположенная выше стремнины хижина дикарей имела наклонную крышу из пальмовых листьев, опиравшуюся на подпорки из перекрещивающихся жердей, сбоку и спереди эти решетчатые стены были закрыты пальмовыми листьями. Перед входом в хижину с дерева свисал конец лианы, служивший качелями и гимнастическим снарядом для детей. Завидев нас, дети пустились наутек, и нам стоило немалого труда вернуть их назад, заверив, что мы пришли вовсе не за тем, чтобы купить их У родителей. Европейцы, проникающие в тропический лес, охотно выменивают котелки и ножи на индейских детей этого племени, чтобы использовать их как домашних рабов. Такого рода торговля очень распространена и приводит в конце концов к тому, что индейцы становятся лютыми врагами белых.
Племенная группа состояла из четырех семейств, располагавшихся рядом и разделявшихся лишь их очагами. Для добывания огня они использовали допотопный, состоявший из двух деревянных палок снаряд, который мне удалось выменять у них за пару коробок шведских спичек. В обмен на табак, ножи и крючки нам удалось выторговать у них также красиво сплетенные мешки из коры, лук и стрелы. На третий день нашего пребывания мы, попробовав предварительно водки из сиропа - качаки, распростились с нашими смуглыми друзьями и отправились обратно в деревню Мутум».

В конце прошлого столетия берлинскому географу Эренрайху удалось повидать ботокудов, о которых он сообщает массу интересных вещей. Вот как он описывал встречу с ботокудами: «В устье р. Рио-дас-Панкас мы столкнулись однажды с лодкой, обитой палисандровыми брусьями, в которой находились два совершенно голых индейца.
Завидев нас, они попытались было удалиться, но были остановлены нашим переводчиком, поделившимся с ними табаком и сообщившим им, что мы приехали, чтобы навестить их соплеменников в районе речных стремнин.
В сопровождении подошедшего вскоре хозяина лодки мы отправились по прелестной, обрамленной пышной растительностью речке к деревне, расположенной на песчаной отмели возле стремнины. Нам нечего было опасаться, так как некоторые из сопровождавших нас индейцев имели свойственников в этом племени.
Вождь племени приветствовал нас по ботокудскому обычаю: он каждого обнял, похлопал трижды ладонью по спине и приподнял слегка в воздух. Затем появилось человек 20 мужчин, женщин и детей из его племени. Все они были совершенно голые и не имели на себе даже листков геликоний , обычно заменяющих им классический фиговый лист. Мужчины были вооружены луками и стрелами, предплечье левой руки было обернуто у каждого щитком
из коры, на шее они носили примитивный нож на шнурке, у некоторых мужчин и у большей части женщин затылок был выстрижен, волосы на всем теле сбриты и даже ресницы обрезаны, что придавало их лицам своеобразный и странный вид. Женщины носили детей на спине в специальных плетенках из коры, и ручки детей, обвивавших матерей за шею, были связаны вместе.
У всех мужчин было хорошее, красивое телосложение без чрезмерного развития мускулатуры, как это часто бывает у негров. Их движения отличались естественной простотой и грацией, от которой давно уже отвык носящий одежду культурный человек. Ни на ком из них я не заметил варварского национального украшения - деревянных втулок, продетых в губы и уши. Этот обычай уже постепенно исчезает в районе Панкас, продолжая сохраняться лишь у враждебных племен восточнее Серрадуз-Аймореса. На теле у женщин в различных местах были заметны короткие шрамы от резаных ран, нанесенных им мужчинами в наказание за те или иные проступки.

Предполагается, что первоначально араваки заселяли всю северную область до побережья, но позднее были вытеснены оттуда караибами, оставив лишь кое-где отдельные свои племена. Караибы, отличающиеся крупным ростом, сильным телосложением и светлым цветом кожи, красят лицо и тело, натирают волосы маслом, носят небольшие передники и живут в больших хижинах. Они пользуются стрелометательными трубками, стрелами, луком и палицей и употребляют яд кураре.
Тупи-гуарани, обитавшие в период открытия Америки на восточном берегу Бразилии, отличавшиеся воинственным нравом и поэтому понесшие большие потери при вторжении европейцев, сильно смешались с другими племенами и занимают ныне территорию в основном южнее низовий Амазонки. Отдельные крупные группы тупи-гуарани встречаются также и в верховьях Амазонки, вдали от центра их первоначального расселения. Среди тупи есть племена, испытавшие на себе некоторое влияние цивилизации и католицизма. Остальных минули культурные веяния, они ходят без одежды и сохраняют первобытную простоту нравов; по роду занятий они кочующие рыболовы и охотники, известны своим барабанным «языком».
В тропических лесах гористого востока Бразилии обитают индейские племена группы жез. Жез крайних восточных районов пребывают еще на самых низких ступенях развития общественной жизни. Им незнакомо ни земледелие, ни гончарное дело, ни прядение, ни ткачество, ни употребление гамака; строить лодки и жилища они тоже не умеют. С востока на запад, уровень культуры племен поднимается. К числу жез с примитивным укладом жизни относятся и ботокуды.
Подобный тип расселения представляет немалую трудность для изучения его этнографом. Разбросанные по огромной территории отдельные племена, насчитывая порой не более 30-50 членов, вклиниваются в «чужие» районы, путая все карты исследователям. Еще и сейчас в отдаленных лесных дебрях имеются индейские племена, о которых почти ничего не известно внешнему миру.

Будучи не в состоянии добыть иную пищу, она вынуждена была в течение четырех дней питаться большими черными муравьями, называемыми «вачакос», которые длинными цепочками карабкаются по стволам деревьев, чтобы подвесить к ним свои смоляные гнезда.
Мы спросили миссионера, предоставили ли бедной женщине возможность мирно жить вместе со своими детьми, раскаялись ли, наконец, ее мучители. Он, однако, не счел нужным удовлетворить наше любопытство. На обратном пути мы узнали, что бедную индианку, даже не дав ей возможности залечить свои раны, вновь разлучили с детьми и отправили в дальнюю миссию на верхнем Ориноко. Там она отказалась принимать пищу, как это делают индейцы в большом горе, и умерла.
По весьма вероятной гипотезе, весь американский континент был заселен с севера одной, более или менее однородной расой, индейцами
Во время многочисленных переселений в самых разнообразных направлениях отдельные группы уничтожались, дробились или вытесняли друг друга. Этот процесс представлял своего рода «красное переселение народов» в отличие от европейского. Процесс дробления и рассеивания зашел у них так далёко, что даже ныне, испытав на себе испано-португальское культурное влияние, они продолжают насчитывать еще до 80 самостоятельных языковых групп.
Ярким доказательством влияния окружающей среды на человека может служить сравнение культурного развития индейцев в Андах и в бассейне Амазонки. И тут, и там речь идет о представителях одной и той же расы. Одних переселение занесло в район Анд, где они смогли создать высокую культуру, другие застряли в непроходимых лесных дебрях, застыв на очень низкой ступени культурного развития. В первом случае окружающая среда оказала положительное влияние на культурное развитие человека, во втором - отрицательное. Подобная картина наблюдается и в бассейне Конго.
В лесной тропической зоне между Андами и Атлантикой различают три большие группы народов, распадающиеся в свою очередь на многочисленные племена. В верховьях левых и правых притоков Амазонки проживают племена араваков. Как правило, они почти совсем или совсем лишены одежды и живут за счет рыбной ловли и охоты; в качестве оружия употребляют луки, стрелометательные трубки и маленькие отравленные стрелы; жилищами им служат простые шалаши, которые они обычно сооружают в лесу или по берегам рек; некоторые племена возделывают на небольших участках маниок, кукурузу, табак, хлопок и бананы, другие не без некоторого искусства занимаются гончарным делом, изготовлением плетеных изделий и ткачеством. Численность их от соприкосновения с европейцами постоянно убывает.

Пленников доставили в Сан-Фернандо, полагая, что по суше мать не найдет обратной дороги на родину. Будучи разлучена со своими остальными детьми, сопровождавшими в день ее похищения отца, женщина впала в глубокое отчаяние. Она неоднократно пыталась бежать вместе с детьми, но каждый раз ее схватывали индейцы. Однажды, после очередной жестокой расправы за побег, миссионер решил разлучить ее и с детьми, захваченными вместе с ней.
Ее связали, посадили в лодку и повезли вверх по Атабапо, по направлению к миссиям на Риу-Негру. Хотя ей и ничего не сказали об ожидающей ее участи, она сама догадалась по направлению солнца, что ее увозят все дальше от ее родного дома. Освободившись от связывавших ее пут, она бросилась в реку и поплыла к левому берегу Атабапо. Течение отнесло ее на скалистую отмель, и поныне носящую ее имя. Она вышла на берег и бросилась в лес. Глава миссии приказал догнать ее. Вечером того же дня она была доставлена назад, положена на скалу и беспощадно высечена ремнем из кожи, которыми всегда пользуются алькальды. После этого несчастную женщину с завязанными на спине руками доставили в миссию Жавиты.
Ее заперли в караван-сарай, которые здесь носят незнание Casas del Rey («королевские дома»). Стоял дождливый период, ночи были очень темные. Между Жавитой и Сан-Фернандо раскинулись леса, считавшиеся непроходимыми. Единственным путем считались реки. Еще никогда ни один человек не осмеливался пройти здесь из одной деревни в другую по суше, даже если их разделяли всего лишь две мили. Однако такие трудности не могли остановить мать, разлученную со своими детьми. Ее дети находились в Сан-Фернандо на Атабапо, она должна была освободить их из рук христиан во что бы то ни стало и вернуться с ними к своему мужу. Пленницу охраняли в караван-сарае небрежно, и индейцы из Жавиты тайком от миссионера ослабили путы на ее окровавленных руках. Однажды ночью, развязав зубами веревки, она вновь бежала. На четвертый день она появилась в Сан-Фернандо возле хижины, где были заперты ее дети. «То, что совершила эта женщина,- говорил нам миссионер, поведавший эту печальную историю,- не решился бы сделать и самый сильный индеец». Она прошла через леса в тот период года, когда небо постоянно бывает покрыто тучами, а солнце появляется всего лишь на несколько минут за весь день. Быть может, она ориентировалась по течению воды? Мало вероятно, так как при разливе приходится держаться обычно подальше от речных берегов, в глубине леса, где не видно вообще никакой воды. Как часто, видимо, задерживали ее преграды из колючих лиан! Как часто ей приходилось переплывать через ручьи, впадавшие в Атабапо!

Все восставало против предположения, что в этом детстве человеческого общества, в этой толпе угрюмых, молчаливых и безучастных индейцев перед нами предстало прошлое человеческого рода. Человеческая натура предстала здесь перед нами далеко не в «одеянии милой простоты», как это часто изображается поэтами. Нам хотелось думать, что эти вымазанные землей и жиром туземцы, расположившиеся на корточках или на панцырях черепах вокруг костра и безмолвно занятые приготовлением своих напитков, представляют собой какое-нибудь выродившееся племя или остатки народностей, вынужденных прожить долгое время в лесу и впавших поэтому вновь в состояние варварства, а не первоначальный тип нашего рода».
Известная доля вины ложится, по мнению Александра Гумбольдта, на религиозные миссии. «Индейцы постепенно утрачивали силу характера и природную живость, которые на всех этапах развития человечества порождаются только независимостью. Приучив индейцев к повиновению даже в мелочах, миссионеры тем самым оглупили их. Их пропитание теперь более обеспечено, нравы смягчились, но зато над ними тяготеет принуждение и унылое однообразие миссионерского режима. Их хмурый, замкнутый вид показывает, сколь неохотно они принесли свою свободу в жертву покою».
Нарушение элементарных законов человечности вызывает в Александре Гумбольдте чувство глубокого возмущения и отвращения. Он беспощадно бичует недостатки гражданских и религиозных учреждений, наносящих вред человеку. Доказывая необходимость строгого контроля над деятельностью миссионеров, он рассказывает об одном случае, услышанном из уст монаха-францисканца и названного им:
...Миссионер из Сан-Фернандо с группой своих индейцев отправился на р. Гуавьяре с намерением совершить один из тех набегов, которые запрещаются как религией, так и испанскими законами.
В одной из индейских хижин они застали женщину из племени гуахибо с тремя детьми, из которых двое были малолетними. Их отец ушел на рыбную ловлю, и поэтому о сопротивлении им нечего было и помышлять. Бедная мать с детьми попыталась было спастись бегством, но была застигнута индейцами из миссии. Мать и дети были связаны и доставлены к реке. Миссионер сидел в лодке, ожидая исхода совершенно безопасной для него экспедиции. Если бы женщина оказала чересчур сильное сопротивление, индейцы убили бы ее. Ведь во время «завоевания душ» (Conquista espiritual) все позволено, причем особое внимание обращается на поимку детей, которых превращают в «поитос», т. е. в невольников миссии.

Не остался без последствий этот план раздела мира и для Амазонии. Испанцы, начавшие свое проникновение сюда с запада, долго, однако, не знали, как им быть с непроходимыми лесами и их странными обитателями. Укрепления инков и их искусственные дороги почему-то также кончались у зеленых стен тропического леса. Лишь в 1603 г. иезуитам удалось основать свои миссии на р. Напо, а в 1605 г.- на Мараньоне. В 1673 г. францисканцы пробрались на Укаяли. В конце XVII в. в 74 населенных пунктах уже насчитывалось около 160 000 оседлых жителей. В 1625 г. португальцы основали город Пара и начали очень медленно продвигаться вверх по реке. До столкновений во внутренней части материка дело дошло лишь гораздо позже, около 1700 г. Продвигаясь вперед, португальцы разрушали испанские миссии и расширили сферу своего влияния далеко на запад, до 70° з. д., включив тем самым в свои владения всю долину Амазонки, хотя по договорам им отводился лишь район ее устья. Однако в ту пору леса ценились не очень высоко и не было смысла доводить дело до международного конфликта из-за них.
Жившие в бассейне Амазонки племена сильно отличались от уже известного испанцам населения горных районов Мексики, Центральной Америки и Анд. Несмотря на их принадлежность к одной расе, названной Колумбом индейской, между ними существовала глубокая разница, сохранившая свое значение на протяжении веков вплоть до нынешнего дня. По культурному развитию обитатели лесов уступают индейским народностям высоких цивилизаций. Интересно отметить, что высокая самобытная культура инков не оказала почти никакого влияния на развитие племен соседних районов с более примитивным жизненным укладом. Это объясняется условиями жизни в первобытном девственном лесу Амазонии, самом «диком из всех лесов». В одной из последующих глав описано отрицательное воздействие тропического леса на культурное развитие живущих в нем людей, а также объяснено, почему в Южной Америке нет карликовых племен и человекообразных обезьян.
Александр Гумбольдт, которого невозможно заподозрить в предубежденности, писал в неоднократно цитированной нами книге: «Культурному человеку всегда интересно наблюдать за дикарями и проследить процесс нашего духовного развития. Такая возможность нам вновь представилась при встрече с индейцами возле Парарума.