Тропические леса

На шестой день быстрого продвижения по реке перед ними в голубоватой дымке дали начал вырисовываться остров. Это был тот самый остров, за которым, по словам индейцев, начиналось Эльдорадо. Наконец-то они увидят золотые храмы, поднимутся по золотым лестницам и, проникнув через пышные ворота в сокровищницы, будут обеими руками перебирать золото, серебро и драгоценные камни. В последнюю ночь перед исполнением заветных желаний большинство из испанцев не спало, жадно вглядываясь горящими глазами в немую мглу. Ликующий звук горна возвестил им о начале величайшего дня в их жизни - 12 февраля 1542 г. Миновав остров, их корабли очутились в огромном озере, блестевшем в солнечном свете, подобно бескрайнему морю серебра. Кругом царила мертвая тишина. Орельяна поднялся на нос «Виктории» и бросил взгляд через огромные водные просторы туда, где возле горизонта виднелась узкая каемка противоположного берега. Но Орельяна увидел и еще кое-что: сильное течение, которое несло огромные стволы деревьев, вырванные корни и кусты. Так, стало быть, огромный водоем перед ними вовсе не был озером и еще менее озером Эльдорадо. Это была сама Великая Река. Она была широка, как море! На ее берегах где-то располагалось Эльдорадо. Его следовало найти. Возврата назад больше не было.
Покинутому войску конкистадоров удалось под командой Писарро пробиться в Перу. Назад вернулось всего лишь восемьдесят оборванных и полуживых от голода испанцев.
Орельяне и его людям пришлось пережить немало опасных приключений, жизнь их часто висела на волоске. Все эти события были записаны архиепископом патером Карвахалем в его дневнике. В этих записях, как мы теперь знаем, не все правильно: кое-что приукрашено фантазией автора, кое-что просто неверно подмечено. Однако это ни в коей вере не умаляет значения совершенного Орельяной, каковы бы ни были его движущие мотивы. В течение всего четырехтысячекилометрового пути от реки Напо до океана, продолжавшегося восемь месяцев, Орельяна и его спутники не имели ни малейшего представления о действительном положении вещей. Приключение влекло их все дальше и дальше вперед; они уже ехали напропалую, в надежде, что когда-нибудь все же достигнут устья реки. Ведь всюду реки где-то впадают в океан. В конце концов, их путешествие завершилось вполне успешно. Они первыми доказали, что существует судоходный водный путь через весь южно-американский континент. Тем самым сведения об этом материке, носившие до сих пор лишь общий характер, получили конкретное содержание. Географическая проблема самой полноводной реки земного шара была решена, таким образом, уже спустя 50 лет после открытия Нового Света, в то время как, например, русло Конго было окончательно установлено лишь в 1877 г. во время знаменитого путешествия Стэнли по африканским Дебрям.

Вокруг стволов в диком беспорядке переплелось множество корневищ. Из насыщенного ядовитыми газами ила поднимаются странные отростки, напоминающие витые кольца и узлы и достигающие порой значительной толщины и высоты. Их единственное назначение состоит в том, чтобы снабжать подземную корневую систему кислородом, поскольку в пропитанном водой иле постоянно ощущается более или менее острая нехватка кислорода.
Другие виды мангровых деревьев бывают окружены целыми заграждениями из отвесно растущих дыхательных корней, напоминающих побеги спаржи и достигающих в высоту десятков сантиметров.
Наиболее интересная особенность мангрового дерева состоит, однако, в том, что оно размножается посредством проросших семян - маленьких зародышевых растений, повисающих в виде зеленых свечей на сучьях дерева и раскачивающихся под действием ветра. Их длина достигает 60-70 см, но может достигать и одного метра. Книзу зародыш утолщается в виде головки кегля; выпадая из своей оболочки, он при отливе или мелководье пронзает илистый грунт подобно стреле. Начавшийся прилив уже не может повредить ему, так как зародыш в течение нескольких часов успевает пустить боковые корни и укрепиться в почве.

Некоторые крупные эпифитные папоротники, как, например, папоротник «птичье гнездо» (Asplenium nidus), обычно произрастающий высоко в зарослях ветвей и своим внешним видом оправдывающий свое название, достают себе питательные вещества совершенно иным способом. Многочисленные листья образуют обширную неглубокую выемку, в которой собираются кусочки ветвей, листья, пыль, образуя перегной. В созданной таким образом «почве» корни находят столь же достаточно воды и питательных веществ, как если бы папоротник рос внизу, на земле. Листья наиболее крупных экземпляров папоротников достигают двух метров в длину, диаметр гнезда в целом составляет от четырех до пяти метров.
Следует упомянуть еще о третьем способе сбора перегноя, при котором, пожалуй, достигается наивысшая степень приспособления к эпифитическому образу жизни,- об образовании листьев с углублениями. Эти листья резко отличаются от обычных зеленых листьев. Они ложатся постепенно тонкими слоями друг на друга, причем оказавшиеся внутри вскоре начинают загнивать и становятся средой для развития питательных корней. Папоротник сам создает себе таким образом «базу» существования, произрастая в известном смысле на своем собственном удобрении. Окружающие эту «базу» проросшие внешние листья имеют округленную почкообразную форму и достигают в диаметре 30-50 см; вследствие сильного развития впитывающих влагу тканей они могут накапливать воду и благодаря этому развиваться и в более сухом климате и на деревьях с небольшим количеством листьев, где солнечное облучение интенсивнее.

К этой группе относится и полуэпифитное фиговое дерево, известное из любого описания тропиков под названием «древодушителя». Если не знать, что его семя вгнездилось в кору опорного дерева, трудно вообразить себе, что ствол этого фигового дерева, тесно прислонившийся к стволу опорного дерева и. обвивший его своими корнями-щупальцами, первоначально представлял собой один питательный корень толщиной в палец, опустившийся затем вниз, в землю, и утолщившийся. Цепкие корни, срастаясь, друг с другом, образуют плотную решетку, буквально удушающую опорное дерево. Отмирающий ствол загнивает, а «решетчатый корневой цилиндр» древо-душителя, став достаточно прочным, уже может держаться сам. Крона же дерева часто поддерживается еще дополнительно колоннообразными корнями.
Настоящие, типичные эпифиты, совершенно независимые от лесной почвы, получают влагу и питательные вещества из воздуха - они имеют воздушные корни, плотно прилегающие к коре ствола опорного дерева или же свободно висящие в воздухе. Индонезийская эпифитная орхидея, носящая ботаническое название G rammatophyllum speclosum, относится к числу тех наиболее своеобразных растений, которые поражают глаз европейца, прежде всего своими размерами и пышностью. Каждое из ее 50- 60 желто-красных соцветий 2-2,5-метровой длины содержит от 70 до 100 отдельных цветов, в целом же их число достигает нескольких тысяч. В течение всего года растение усердно копит питательные вещества, чтобы затем в феврале сразу целиком отдать их цветам. Венок из нескольких тысяч разветвленных в виде гребня воздушных корней подобно толстой опухоли окружает ствол дерева, толщина которого примерно равна 0,7 м. Диаметр этой опухоли достигает 2,3 м, толщина 0,8 м и высота свыше 1 м. Падающие листья накалываются на острые и твердые верхушки корней, дождевые же потоки загоняют их глубже в переплетения корней, пока там постепенно не накопится значительное количество перегноя, используемого питательными корнями.
Во все стороны свисают побеги длиной в несколько метров, усаженные широкими лентообразными листьями. И если надо всем этим возвышаются еще соцветия, то общий диаметр такой орхидеи достигает пяти с половиной метров.

В борьбе за пространство создалась еще одна особая группа растений, эпифиты, распространение которых, в отличие от лиан, ограничивается лишь тропическим лесом '.
Подобно лианам, эпифиты стремятся преодолеть нижний ярус, где все пространство заполнено кустарниками, травами, злаками, и уйти в верхние ярусы леса, где больше света и где можно свободно развиваться.
Зародыши лиан находятся в земле, откуда они получают питательные вещества. Эпифиты, напротив, попадают на деревья еще в виде семян и остаются там, прикрепившись на стволах, ветвях, сучьях и даже на поверхности листьев. Из «квартирующих» на деревьях эпифитов особенно велико число разновидностей, относящихся к папоротникам и орхидеям.
Маленькие и легкие споры и семена эпифитов могут переноситься на деревья ветром и насекомыми. Более крупные семена многих эпифитов обладают летательным устройством, другие же, находящиеся в сочной мякоти плодов, пожираются птицами и млекопитающими и, выделяясь вместе с испражнениями, попадают на место своего произрастания.
Настоящие эпифиты не являются паразитами и не берут у деревьев, на стволах, ветвях и листьях которых они располагаются, ни органических веществ, ни воды. Дерево для них лишь носитель, опора, а вовсе не хозяин, снабжающий пищей. Действительными паразитами стали лишь немногие эпифиты. Они пробивают внешний слой кожицы листьев или коры стволов и ветвей и добираются своими всасывающими органами до живой клеточной ткани.
Между лазящими растениями и настоящими эпифитами находится группа растений, занимающих промежуточное положение. С эпифитами их сближает рассеивание семян по деревьям-опорам; прикрепляясь к стволам и ветвям своими цепкими корнями, они как бы опутывают растение тонкой бечевкой. Лианы они напоминают своим способом питания непосредственно из почвы. Питание происходит через корни, вырастающие из зародыша, находящегося где-нибудь высоко в кроне деревьев; эти корни, опускаясь отвесно к земле, разветвляются здесь, создавая непосредственную связь между растением и лесной почвой.

Широко распространенным, хотя и ложным, является представление о тропическом лесе как о сплошном море цветов. На самом деле, тропический лес производит на первый взгляд впечатление крайней бедности цветами. Цветущий луг у нас на родине кажется более ярким и красочным, нежели любой участок тропического ландшафта.
Картина резко изменилась бы, если в любом месте тропического леса все цветы упали бы на землю. Богатство цветочной флоры развертывается в тропическом лесу часто в тех ярусах, куда человек не может проникнуть своим взглядом. Если бы все цветы тропического леса росли на одной поверхности, как на нашем лугу, то кажущееся цветочное убожество у нас на глазах превратилось бы в пышное и беспредельное богатство.
Следует отметить еще одно обстоятельство: если у нас время цветения ограничено весьма коротким периодом, то в тропиках растения цветут и зеленеют круглый год, поскольку листья функционируют и ассимилируют в течение всего года (в биологии под ассимиляцией понимается усвоение организмом чужеродных веществ, как, например, превращение двуокиси углерода и воды в крахмал в зеленом листе под воздействием солнечных лучей). Незеленые органы - стволы, ветви, корни, цветы и плоды - получают необходимые питательные вещества беспрерывно и в таких количествах, что «принцип материальной экономии», наблюдаемый в умеренных и холодных зонах, здесь вообще не играет никакой роли. Впечатление богатства и разнообразия растительности в тропиках создается не столько обилием лиственной массы, сколько мощным и пышным развитием опорного материала - стволов и ветвей. В большинстве случаев листва в тропиках окрашена гораздо темнее чем в наших лесах, при этом следует отметить большое многообразие ее цветовых оттенков: от интенсивно темно-зеленого до бледного зелено-желтого и бело-желтого цвета. Часто встречаются и пестроокрашенные листья (красные, желтые, белые), отличающиеся иногда сильным блеском, производящим разнообразные световые эффекты.

Высокие и стройные деревья, в первую очередь зонтиковидные, не защищены от действия ветра, под порывами которого их стволы пружинят подобно огромным рычагам. Чтобы не быть вырванными из земли, эти деревья развивают мощную корневую систему, состоящую из корней доско- и столообразного вида и придающую тропическому лесу своеобразный вид. Начинаясь у ствола на высоте одного-двух метров, эти корни разветвляются во все стороны, постепенно опускаясь, переплетаются и, наконец, круто изогнувшись, внедряются в почву нередко далеко от ствола. Соприкасаясь друг с другом, эти корни срастаются, образуя узкие и длинные желоба, в которых собирается дождевая вода и перегной. Молодые досковидные корни, узкая круглая поверхность которых слегка проглядывает из почвы, напоминают змей, притаившихся в траве и сухой листве. С годами корни вырастают, приобретая форму досок. Развиваются они при этом очень неравномерно. У досковидного корня толщиной 104 см органический центр находится не в середине, а на расстоянии 12 см от нижней стороны. Поэтому годовые кольца достигают внизу и с боков всего лишь несколько миллиметров толщины, а ближе к верхней стороне - нескольких сантиметров. Яванцы изготовляют из досковидных корней различные орудия и предметы, например доски для столов или колесные диски для своих телег в буйволовой запряжке.

Характерным элементом картины тропического леса являются зонтиковидные деревья, раскидывающие свою слабовыпуклую вверх крону на значительной высоте. Главные сучья их ответвляются от ствола под острым углом, изгибаясь постепенно в наружную сторону. Зонтообразные кроны образуются также ответвлениями, имеющими форму канделябров. Сучья первого порядка растут в этом случае в стороны почти горизонтально, в то время как сучья второго порядка, расположенные на небольшом расстоянии от ствола, устремляются почти отвесно вверх параллельно стволу. Самое интересное в этом то, что окончания материнских сучьев там, где они не дают уже вертикальных дочерних отростков, отмирают и создается впечатление, будто эти сучья с самого начала росли в форме колена.
Противоположностью этих зонтообразных тропических деревьев, устремляющихся обычно высоко вверх, являются развесистые фиговые деревья, корневая система которых напоминает настоящий лабиринт. На высоте примерно трех-четырех метров над землей фиговые деревья раскидывают во все стороны свои слегка изогнутые ветви, поддерживаемые множеством ниспадающих от них корневых столбов, образующих подобие огромной колоннады. Между этими старыми корнями из переплетения ветвей и сучьев свисают длинными прядями нежные, молодые корни. Достигая почвы, они тоже разветвляются, образуя типичные корни, снабжающие ветви дерева влагой и питательными веществами. Ствол дерева с его корневой системой может стать совершенно лишним и даже отмереть. Вся тяжесть гигантской кроны покоится тогда лишь на множестве колоннообразных корней.
Зонтиковидные деревья, имея в большинстве случаев нежноперистую разреженную листву, дают мало тени, и поэтому под их кроной обычно произрастают бесчисленные другие деревья и кустарники. У фиговых деревьев, напротив, крупные, плотные и жесткие листья, располагаясь горизонтальным слоем, пропускают мало лучей. В этом царстве тени подлесок не может развиваться, почва покрыта лишь упавшими сухими и полусгнившими листьями, в которых находят свое любимое убежище змеи, с шипением уползающие прочь при приближении опасности. Если бы дело обстояло иначе, нежные корни, свисающие с ветвей, не могли бы беспрепятственно достигать почвы и, утолщаясь, превращаться в корневые колонны, а сучья и ветви не могли бы раскидываться вширь.

Из крупных животных в девственном лесу у подножья Геде он встретил лишь обезьян крупной серой породы, которую зоологи называют Cercopithecus cynomolgus. Они лазали по верхушкам высочайших деревьев и избегали человека. Однажды утром Гизенхаген, случайно оказавшийся один в лесу, вдруг услышал возле себя звук, очень напомнивший ему чиханье. Он не удержался и воскликнул: «На здоровье!» Эффект был неожиданный: ломая сучья и испуская жалобные крики, вверх метнулась большая обезьяна. Гизенхаген попытался было успокоить ее ласковыми словами, но безуспешно. Совершая акробатические прыжки и продолжая издавать звуки ужаса, обезьяна быстро скрылась вдали. Послеобеденное время Гизенхаген использовал для сбора гербария и для наблюдения леса во время дождя. На него, как на ботаника, знакомого до сих пор лишь с европейскими условиями, произвела большое впечатление приспособленность тропического леса к периодически выпадающим огромным дождевым массам. Мховые покровы всасывают в себя влагу подобно губке; огромные количества воды впитывают в себя мхи, растущие на ветвях и ниспадающие в виде зеленых завес. Перенасыщаясь влагой, они источают ее в виде часто падающих капель. Отдельно растущие крупнолиственные мхи образуют своими листьями своего рода плоские резервуары, в которых водяные капли остаются и после дождя, отливаясь золотисто-зеленым цветом. Папоротники, населяющие деревья, пускают свои корни в насыщенные влагой мховые покровы дерева, извлекая оттуда свою долю «сырой благодати». Нежные пленчатые папоротники удерживают влагу своими мелко-рассеченными листьями. Это позволяет им делать небольшие запасы влаги на жаркое время дня, возобновляя их при следующей росе или дожде. Другие папоротники могут в любое время извлекать себе влагу из мховых покровов посредством корней. На концах длинных «хвостов» эти папоротники имеют особые устройства, приходящие в движение от малейшего дуновения ветра и стряхивающие лишний груз влаги в виде капель. Назначение этих устройств - предотвратить длительное, отрицательно сказывающееся на растении переувлажнение листьев. Постоянная и повсеместная «течь и капель» представляет собою обычную и нормальную картину тропического влажного леса.

В зарослях из ветвей, лиан и канатообразных воздушных корней, свисающих из некоторых древесных крон, устроились всевозможные растения-эпифиты, обладающие способностью доставать себе питательные вещества и влагу, не соприкасаясь с почвой. Почти каждый вершок почвы между деревьями был занят более мелкими растениями: бамбуковой порослью, папоротниковыми деревьями, огромными пряными лилиями 1 со стеблями толщиной в два пальца и с приросшими к почве цветочными колосьями, аронником, бегониями, папоротниковыми зарослями всевозможных размеров, самыми разнообразными видами кустарника, мелкой поросли и пр. Среди них валялись упавшие стволы деревьев с гниющей листвой. Малейший свободный участок почвы заполняли мхи и мелкие папоротники. Но они росли не только на земле, они поселялись на ветвях и даже на листьях мелкой поросли и кустарников, на стволах деревьев, поднимаясь до верхушек, и на воздушных корнях и стеблях лиан, вьющихся в этой чащобе. И вся эта огромная, не поддающаяся описанию масса мхов и папоротников, источая влагу, ниспадала вниз в виде зеленых завес.
Боясь нарушить это зеленое великолепие, вершка которого было бы вполне достаточно, чтобы повергнуть в изумление посетителя любой европейской оранжереи, исследователь ступал робко и осторожно своей тяжело обутой ногой, прокладывая себе путь сквозь эти дебри. Однако дальнейшее продвижение становилось все труднее и труднее и Гизенхаген был вынужден обратиться к помощи ножа-голока, предназначенного для рубки кустарника. Под его сильными ударами валились направо и налево кусты, ветви и даже стволы более мелких деревьев, перерезались воздушные корни и лианы, подминалось все, что попадалось под ноги. Однако, оглядываясь назад на тропу, которую он только что прокладывал, Гизенхаген не видел в зеленой чаще никаких изъянов. Спустя же несколько дней он с трудом нашел место, где так основательно поработал своим ножом-голоком.