Тропические леса

Разобраться в различных степенях смешения «цветных» с «белыми» представляется делом очень сложным. По-настоящему в этом разбираются лишь сами южноамериканцы. Потомство от браков белых и индейцев называют повсюду метисами, на Андском нагорье - также чоло, в Бразилии - мамелюко, или кабокло, в Аргентине - гаучо. Потомок белого (португальца) и метиса называется кастисом, белого и негра - мулатом, белого и мулата - терцероном (следующие степени: квартерон, квинтерон и т. д.), мулата и мулатки - каско, индейца и негра - самбо (в Бразилии также кафузо, или каборе). И это далеко не полный перечень терминов. При точной классификации учитывается почти каждая капля «чистой» и «смешанной» крови.
В колониальный период индейцы и метисы были лишены права занимать должности чиновников и участвовать в управлении государством. Положение негров-рабов с самого начала было вполне определенным: их просто не считали за людей.
Ныне во всех конституциях южноамериканских государств провозглашен принцип национального равноправия. О полноправном участии индейцев и метисов в политической жизни не может быть, однако, и речи, поскольку с индейскими правовыми обычаями, нравами и традициями почти совсем не считаются. Недаром поэтому видные южноамериканские социологи требуют коренного пересмотра законодательства о правах туземного населения во всех латиноамериканских странах.
Что касается негров, мулатов, то их положение во многом сходно с условиями, существующими в США. В «прогрессивных» конституциях, конечно, провозглашено их равноправие, однако это вовсе не значит, что «с цветными» садятся за один стол.
В северо-восточной части Бразилии, где проживает вследствие климатических условий большая часть негров, нередко мулатов и негров используют и в государственном аппарате. Поэтому здесь в маленьких и средних городках можно встретить негров-чиновников, а также негров -' представителей свободных профессий. Установить точно степень их участия в экономической и культурной жизни страны невозможно вследствие того, что официальная статистика учитывает лишь «бразильцев». Господствующие классы южноамериканских стран молчаливо единодушны в стремлении вообще не касаться этого жгучего вопроса. Однако ясно, что эта проблема не может быть решена с помощью подобной «страусовой» политики

Расовых предрассудков не знали ни в Испании, ни в Португалии. Поэтому испанцы и португальцы, приезжавшие в Южную Америку, как правило, без жен, очень быстро находили себе жен среди индейских женщин. Уже в XVI веке образовалась значительная прослойка людей, происходивших от смешанных браков. Ныне, спустя четыре столетия, коренное индейское население в нетропических районах Америки почти совершенно исчезло. Лишь в Чили осталось еще около 100 000 чистокровных арауканов .
Сокращение коренного индейского населения, точные размеры которого невозможно установить, далеко не всегда происходило так мирно, как это пытается представить официальная статистика, относя его в основном на счет метисации. Этот процесс начался уже в период завоевания американского континента. Всем хорошо известны кровавые бойни, устраивавшиеся конкистадорами. Уже первые десятилетия колонизации привели к резкому сокращению численности индейских племен, особенно в северной части Южной Америки. На рудниках и плантациях тысячами гибли индейцы, не привыкшие, по европейским понятиям, к систематической работе. Высокая смертность индейцев объяснялась, между прочим, и тем, что они очень тяжело переносили перемену климата. Их здоровье сильно подрывали и завезенные европейцами болезни, особенно оспа, а также употребление спиртных напитков. В общем «Бразилия была сифилисирована прежде, чем цивилизирована».
Так как индейцы оказались «непригодными для работы», очень скоро стали завозить черных невольников из Африки. Об этом «черном переселении народов» будет еще речь впереди. Больше всего было ввезено рабов в Бразилию. По самым скромным подсчетам, в страну в период с XVI в. и вплоть до запрета ввоза негров в 1850 г. было завезено около трех миллионов негров. Ныне негры обитают в основном в районе, где средняя температура самого холодного месяца, июля, не опускается ниже 18° С.

Получив от нас разрешение, все женщины с детьми на спинах бросились к нашим лодкам и стали лихорадочно рассовывать привезенные нами тыквовидные плоды абобраса по своим плетеным мешкам из эмбиры (эмбира - разновидность кокосовой пальмы, из коры которой изготовляются также и канаты). Мы распределили наши продукты среди дикарей, и после этого они всю ночь танцевали вместе с нашими индейцами вокруг костров под аккомпанемент монотонного пения.
Расположенная выше стремнины хижина дикарей имела наклонную крышу из пальмовых листьев, опиравшуюся на подпорки из перекрещивающихся жердей, сбоку и спереди эти решетчатые стены были закрыты пальмовыми листьями. Перед входом в хижину с дерева свисал конец лианы, служивший качелями и гимнастическим снарядом для детей. Завидев нас, дети пустились наутек, и нам стоило немалого труда вернуть их назад, заверив, что мы пришли вовсе не за тем, чтобы купить их У родителей. Европейцы, проникающие в тропический лес, охотно выменивают котелки и ножи на индейских детей этого племени, чтобы использовать их как домашних рабов. Такого рода торговля очень распространена и приводит в конце концов к тому, что индейцы становятся лютыми врагами белых.
Племенная группа состояла из четырех семейств, располагавшихся рядом и разделявшихся лишь их очагами. Для добывания огня они использовали допотопный, состоявший из двух деревянных палок снаряд, который мне удалось выменять у них за пару коробок шведских спичек. В обмен на табак, ножи и крючки нам удалось выторговать у них также красиво сплетенные мешки из коры, лук и стрелы. На третий день нашего пребывания мы, попробовав предварительно водки из сиропа - качаки, распростились с нашими смуглыми друзьями и отправились обратно в деревню Мутум».

Будучи не в состоянии добыть иную пищу, она вынуждена была в течение четырех дней питаться большими черными муравьями, называемыми «вачакос», которые длинными цепочками карабкаются по стволам деревьев, чтобы подвесить к ним свои смоляные гнезда.
Мы спросили миссионера, предоставили ли бедной женщине возможность мирно жить вместе со своими детьми, раскаялись ли, наконец, ее мучители. Он, однако, не счел нужным удовлетворить наше любопытство. На обратном пути мы узнали, что бедную индианку, даже не дав ей возможности залечить свои раны, вновь разлучили с детьми и отправили в дальнюю миссию на верхнем Ориноко. Там она отказалась принимать пищу, как это делают индейцы в большом горе, и умерла.
По весьма вероятной гипотезе, весь американский континент был заселен с севера одной, более или менее однородной расой, индейцами
Во время многочисленных переселений в самых разнообразных направлениях отдельные группы уничтожались, дробились или вытесняли друг друга. Этот процесс представлял своего рода «красное переселение народов» в отличие от европейского. Процесс дробления и рассеивания зашел у них так далёко, что даже ныне, испытав на себе испано-португальское культурное влияние, они продолжают насчитывать еще до 80 самостоятельных языковых групп.
Ярким доказательством влияния окружающей среды на человека может служить сравнение культурного развития индейцев в Андах и в бассейне Амазонки. И тут, и там речь идет о представителях одной и той же расы. Одних переселение занесло в район Анд, где они смогли создать высокую культуру, другие застряли в непроходимых лесных дебрях, застыв на очень низкой ступени культурного развития. В первом случае окружающая среда оказала положительное влияние на культурное развитие человека, во втором - отрицательное. Подобная картина наблюдается и в бассейне Конго.
В лесной тропической зоне между Андами и Атлантикой различают три большие группы народов, распадающиеся в свою очередь на многочисленные племена. В верховьях левых и правых притоков Амазонки проживают племена араваков. Как правило, они почти совсем или совсем лишены одежды и живут за счет рыбной ловли и охоты; в качестве оружия употребляют луки, стрелометательные трубки и маленькие отравленные стрелы; жилищами им служат простые шалаши, которые они обычно сооружают в лесу или по берегам рек; некоторые племена возделывают на небольших участках маниок, кукурузу, табак, хлопок и бананы, другие не без некоторого искусства занимаются гончарным делом, изготовлением плетеных изделий и ткачеством. Численность их от соприкосновения с европейцами постоянно убывает.

Пленников доставили в Сан-Фернандо, полагая, что по суше мать не найдет обратной дороги на родину. Будучи разлучена со своими остальными детьми, сопровождавшими в день ее похищения отца, женщина впала в глубокое отчаяние. Она неоднократно пыталась бежать вместе с детьми, но каждый раз ее схватывали индейцы. Однажды, после очередной жестокой расправы за побег, миссионер решил разлучить ее и с детьми, захваченными вместе с ней.
Ее связали, посадили в лодку и повезли вверх по Атабапо, по направлению к миссиям на Риу-Негру. Хотя ей и ничего не сказали об ожидающей ее участи, она сама догадалась по направлению солнца, что ее увозят все дальше от ее родного дома. Освободившись от связывавших ее пут, она бросилась в реку и поплыла к левому берегу Атабапо. Течение отнесло ее на скалистую отмель, и поныне носящую ее имя. Она вышла на берег и бросилась в лес. Глава миссии приказал догнать ее. Вечером того же дня она была доставлена назад, положена на скалу и беспощадно высечена ремнем из кожи, которыми всегда пользуются алькальды. После этого несчастную женщину с завязанными на спине руками доставили в миссию Жавиты.
Ее заперли в караван-сарай, которые здесь носят незнание Casas del Rey («королевские дома»). Стоял дождливый период, ночи были очень темные. Между Жавитой и Сан-Фернандо раскинулись леса, считавшиеся непроходимыми. Единственным путем считались реки. Еще никогда ни один человек не осмеливался пройти здесь из одной деревни в другую по суше, даже если их разделяли всего лишь две мили. Однако такие трудности не могли остановить мать, разлученную со своими детьми. Ее дети находились в Сан-Фернандо на Атабапо, она должна была освободить их из рук христиан во что бы то ни стало и вернуться с ними к своему мужу. Пленницу охраняли в караван-сарае небрежно, и индейцы из Жавиты тайком от миссионера ослабили путы на ее окровавленных руках. Однажды ночью, развязав зубами веревки, она вновь бежала. На четвертый день она появилась в Сан-Фернандо возле хижины, где были заперты ее дети. «То, что совершила эта женщина,- говорил нам миссионер, поведавший эту печальную историю,- не решился бы сделать и самый сильный индеец». Она прошла через леса в тот период года, когда небо постоянно бывает покрыто тучами, а солнце появляется всего лишь на несколько минут за весь день. Быть может, она ориентировалась по течению воды? Мало вероятно, так как при разливе приходится держаться обычно подальше от речных берегов, в глубине леса, где не видно вообще никакой воды. Как часто, видимо, задерживали ее преграды из колючих лиан! Как часто ей приходилось переплывать через ручьи, впадавшие в Атабапо!

Все восставало против предположения, что в этом детстве человеческого общества, в этой толпе угрюмых, молчаливых и безучастных индейцев перед нами предстало прошлое человеческого рода. Человеческая натура предстала здесь перед нами далеко не в «одеянии милой простоты», как это часто изображается поэтами. Нам хотелось думать, что эти вымазанные землей и жиром туземцы, расположившиеся на корточках или на панцырях черепах вокруг костра и безмолвно занятые приготовлением своих напитков, представляют собой какое-нибудь выродившееся племя или остатки народностей, вынужденных прожить долгое время в лесу и впавших поэтому вновь в состояние варварства, а не первоначальный тип нашего рода».
Известная доля вины ложится, по мнению Александра Гумбольдта, на религиозные миссии. «Индейцы постепенно утрачивали силу характера и природную живость, которые на всех этапах развития человечества порождаются только независимостью. Приучив индейцев к повиновению даже в мелочах, миссионеры тем самым оглупили их. Их пропитание теперь более обеспечено, нравы смягчились, но зато над ними тяготеет принуждение и унылое однообразие миссионерского режима. Их хмурый, замкнутый вид показывает, сколь неохотно они принесли свою свободу в жертву покою».
Нарушение элементарных законов человечности вызывает в Александре Гумбольдте чувство глубокого возмущения и отвращения. Он беспощадно бичует недостатки гражданских и религиозных учреждений, наносящих вред человеку. Доказывая необходимость строгого контроля над деятельностью миссионеров, он рассказывает об одном случае, услышанном из уст монаха-францисканца и названного им:
...Миссионер из Сан-Фернандо с группой своих индейцев отправился на р. Гуавьяре с намерением совершить один из тех набегов, которые запрещаются как религией, так и испанскими законами.
В одной из индейских хижин они застали женщину из племени гуахибо с тремя детьми, из которых двое были малолетними. Их отец ушел на рыбную ловлю, и поэтому о сопротивлении им нечего было и помышлять. Бедная мать с детьми попыталась было спастись бегством, но была застигнута индейцами из миссии. Мать и дети были связаны и доставлены к реке. Миссионер сидел в лодке, ожидая исхода совершенно безопасной для него экспедиции. Если бы женщина оказала чересчур сильное сопротивление, индейцы убили бы ее. Ведь во время «завоевания душ» (Conquista espiritual) все позволено, причем особое внимание обращается на поимку детей, которых превращают в «поитос», т. е. в невольников миссии.

После 1736 г. прошло еще целое столетие, прежде чем в Европе научились как-то использовать каучук. Его мировое производство составило в 1850 г. около 1500 т. В течение последующих 60 лет оно возросло до 100 000 т. В 1934 г. производство впервые составило 1 000 000 т.
Это было поистине триумфальное шествие. Если бы сейчас мир вдруг лишился всего каучука, это привело бы к весьма плачевным последствиям. Из-за отсутствия изолирующих материалов оказалась бы парализованной вся электропромышленность: громкоговорители замолкли бы, телефонные разговоры оборвались на полуслове, жилища и улицы погрузились бы во тьму; на 8/10 прекратилось бы и движение транспорта, потому что и машины и велосипеды нуждаются в шинах; из ежедневного обихода человека разом бы исчезли такие необходимые предметы как галоши, резиновые плащи, резиновые перчатки для врачей, соски для младенцев, мячи, шары и многое, многое другое. Бесспорно, что это не остановило бы технического прогресса и в конце концов было бы найдено иное решение этой проблемы. Однако это никак не умаляет того огромного значения, которое ныне приобрел каучук.
Отдельные этапы триумфального шествия каучука напоминают главы интересного романа. Уже индейцы умели пользоваться тремя важнейшими свойствами каучука: его эластичностью, водонепроницаемостью и способностью принимать любую форму. Правда, сырой каучук имел и некоторые неприятные недостатки: изделия из него быстро изнашивались, при нагревании становились клейкими, а при охлаждении хрупкими. Так как в то время засохшее каучуковое «молоко» не могли обращать вновь в жидкое состояние, его непосредственную обработку приходилось производить прямо на месте добычи.
В 1761 г. удалось, наконец, разложить твердый каучук на скипидар и эфир. Однако изготовляемые из каучука предметы (трубочки, зонды и тому подобное для медицинских и физических целей) страдали той же непрочностью, что и изделия индейцев.

«Дикие» сборщики каучука, дабы увеличить выход сока, обычно делают столь глубокие надрезы, что это ведет к гибели деревьев. Очень часто деревья срубают, чтобы вскрыть кору на всем ее протяжении.
Уже испанским конкистадорам было известно, что туземцы шпаклюют свои лодки и корзины древесной смолой, а некоторые индейские племена, играя в «бэйти» (насчитывающую многовековую историю), пользуются при этом, по свидетельству ботаника Фьюзета Облея, эластичными мячами, изготовленными из смолы. Впервые это удивительное вещество попало в Европу лишь два столетия спустя, когда Ла Кондамин в 1736 г. прислал Парижской Академии Наук комочек «смоловидной темной массы» вместе с отчетом, в котором говорилось: «Большое количество этих деревьев, называемых здесь гевеями, встречается в лесах провинции Эсмеральдас. Если сделать на стволе надрез, из него вытекает белая жидкость молочного вида, постепенно затвердевающая и принимающая на воздухе темный цвет. Туземцы используют эту смолу для изготовления факелов диаметром до полутора пальцев и длиной до двух футов. Эти факелы хорошо горят и без фитиля, давая красивый свет и распространяя приятный запах. Такой факел может гореть в течение 24 часов. В провинции Кито этой смолой обмазывают ткани, после чего их используют так же, как у нас клеенку. То же дерево растет и по берегам Амазонки; добываемую из него смолу индейцы Майнаса называют каучуком. Из него они делают цельнолитые сапоги, не пропускающие воду. После «копчения» в дыму эти сапоги выглядят как кожаные. Из каучука же они изготовляют и различные сосуды. Для этого используется глиняная форма в виде бутылки, ее обмазывают каучуком и разбивают, как только каучук затвердеет. После удаления через отверстие осколков получается очень легкая и небьющаяся бутылка, в которой можно хранить любую неедкую жидкость».

Эти управляющие отчитываются перед компанией раз в квартал, в остальное же время они предоставлены самим себе и вольны поступать с рабочими так, как им заблагорассудится. Каждый из этих управляющих располагает штатом надсмотрщиков (от 5 до 80), в задачи которых входит заботиться о надзираемых рабочих, а главное - принуждать их к работе.
О более или менее разумно организованной добыче каучука здесь на Путумайо не может быть и речи. Индейцы, работающие с помощью ножа-мачете, обычно серьезно повреждают кору деревьев, что делает невозможным их многократное использование. Выпущенный каучуковый сок латекс зачастую не собирается и, засыхая, остается прямо на стволе. Засохший латекс приходится затем обрабатывать с помощью палок, чтобы хоть кое-как очистить каучук от кусочков коры, песка и древесины.
В течение десяти дней каждая колонна работает в лесу, после чего возвращается на базу, где каучук принимается управляющими, а затем переправляется в Икитос.
Несмотря на регулярные облавы на индейские племена, устраиваемые крупными компаниями, попрежнему ощущается острая нехватка рабочей силы. В последнее время становится все труднее и труднее находить независимые индейские племена и переправлять их в каучуковые районы, потому что большая часть бассейна Амазонки почти обезлюдела.
Что касается цен на каучук, то они, несмотря на нехватку рабочей силы, определяются вовсе не издержками производства. За свой труд рабочие получают лишь продовольствие. За один рабочий день группа в четыре индейца получает на Путумайо горсть муки и банку сардин. Это кажется невероятным, однако я видел собственными глазами, как индейцы при таком питании вынуждены работать ежедневно по 15 часов в сутки.
При таких условиях вряд ли возможна постоянная добыча полноценного каучука. Мои собственные наблюдения на Путумайо заставляют меня поверить тому, что мне рассказывали в Икитосе и Лиме о способах эксплуатации, применяемых некоторыми другими компаниями. К сожалению, голод и плетка не единственные средства, с помощью которых туземцев принуждают к работе. В последние 10 лет были разработаны неслыханные методы пыток.

Вскоре после излечения графини началось неслыханное хищническое истребление дикорастущих массивов этого дерева. Поэтому в XIX в. были предприняты попытки возделывания хинного дерева и в других тропических районах. Эти попытки увенчались успехом. Культурные посадки хинного дерева на Яве дают ныне 90%' мирового производства хины.
Великолепную картину представляют плантации кустов коки, достигающих высоты человеческого роста и усеянных мелкими белыми цветочками и светло-зелеными нежными листьями, из которых добывается обезболивающее средство - кокаин. Родиной этого растения являются горные леса Южной Америки, расположенные на высоте 1000-2000 м. Однако это растение встречается и на жаркой низменности при условии сильного увлажнения.
Индейцы обычно жуют листья кока с добавлением мелкотертой извести, чтобы легче переносить тяжелый труд и разные невзгоды. Действие кока на нервную систему сходно с действием опиума с той лишь разницей, что он не вызывает состояние такого крайнего аффекта и действует слабее, но зато дольше. Страстные «кокеро», помешанные на коке так же, как и заядлые курильщики на никотине, пьяницы на алкоголе и морфинисты на морфии, являются безнадежно пропащими людьми. Коку в Южной Америке жуют для того, чтобы притупить ощущения голода, холода и усталости, поэтому этот наркотик является бичом самых необеспеченных слоев населения области Анд.
Кураре, один из сильнейших ядов, которыми индейцы смачивают наконечники своих стрел, в новейшее время стал употребляться в медицине как средство против столбняка и как наркотик при операциях. Александр Гумбольдт был первым человеком, подробно описавшим приготовление этого яда индейцами и развеявшим все ранее сочиненные сказки на этот счет. Его описание «мастера по приготовлению ядов», встреченного им в одной из индейских деревень, достойно восхищения: «Нам выпало счастье застать одного старого индейца за приготовлением яда кураре из свежих растений. Этот человек был химиком своей деревни. Мы увидели у него большие глиняные сковороды для выпаривания растительных соков и свернутые в виде воронок банановые листья для процеживания жидкостей, содержащих волокнистое вещество. В хижине, оборудованной под лабораторию, царил величайший порядок и чистота. Сам индеец, назывался в деревне мастером по приготовлению ядов. Он был по натуре сух и педантичен, чем мало отличался от европейских аптекарей. Я знаю, заявил он, белые владеют искусством изготовления мыла и черного пороха, производящего шум и распугивающего дичь при выстреле.