Тропические леса

Немалую роль в распространении животных и растений сыграла деятельность человека, как сознательная, так и невольная. Подорожник, называемый американскими индейцами «дорожным следом белого человека», канадская элодея, занесенная к нам в середине прошлого века из Северной Америки и ставшая кое-где даже помехой для речного судоходства, филлоксера и колорадский жук, занесенные также из Америки и требующие тщательных мероприятий по защите виноградников и картофельных полей,- таковы некоторые примеры невольного распространения человеком растений и насекомых. С тех пор как самые отдаленные страны благодаря торговым и иным связям включились в общемировой оборот невиданных доселе масштабов, сознательный обмен растениями и животными происходит повсеместно.
Однако не всегда вмешательство человека в дела природы вело к положительным для человека результатам. Достаточно вспомнить о заполонивших всю Австралию кроликах, превратившихся в ее настоящий бич, и о все более распространяющейся в Центральной Европе ондатре. Но сознательный обмен культурными растениями всегда приносил пользу человеку. По мере освоения африканского и американского континентов такого рода обмен прежде всего установился именно между этими частями света. Главными воротами для этого обмена, постоянно менявшего свое направление, на американской стороне служили Бразилия и Вест-Индия, на африканской - Верхняя и Нижняя Гвинея.
Если учесть, что в отношении культуры сельскохозяйственного производства негры, которым было знакомо мотыжное земледелие, превосходили индейцев, а также и то, что африканцы прибывали в Америку, а не наоборот, можно было бы предположить, что из Африки в Америку было завезено больше культурных растений, нежели из Америки в Африку. На самом деле все обстоит иначе.
В списке, составленном Георгом Швайнфуртом, перечислены 32 культурных растения, завезенных из Африки в Америку, и 81 растение, проделавшее противоположный путь. При этом растения, завезенные из Америки, превосходят ввезенные туда не только по количеству, но и по качеству, по значимости.

Здесь трудно удержаться и не рассказать еще об одном приключении Гумбольдта - о его встрече с ягуаром, которую он столь интересно описывает: «Около полудня мы остановились в необитаемом местечке Алгодонале. Пока мои спутники втаскивали наше судно на берег и готовили обед, я пошел по берегу с намерением понаблюдать за группой крокодилов, которые спали на солнце, положив свои усеянные широкими пластинами хвосты друг на друга. Маленькие белоснежные цапли бегали у них по спинам и даже взбирались на головы, как будто бы это были стволы деревьев. Крокодилы были голубовато-зеленого цвета и слегка покрыты слоем засохшего ила. По их неподвижному виду и цвету крокодилов можно было принять за бронзовые фигуры.
Моя прогулка чуть было не кончилась плачевно. Всецело поглощенный до этого тем, что происходит на реке, я, поднимая с земли кусочки слюды, вдруг обнаружил на песчаном берегу свежие следы ягуара, которые так легко распознать по форме и величине. Следы вели к лесу. Я взглянул в этом направлении и примерно в 80 шагах от себя увидел ягуара, лежащего в тени цейбы (хлопчатого дерева). Никогда еще ягуар не казался мне таким огромным.
В жизни бывают случаи, когда напрасно призываешь на помощь рассудок. Несмотря на весь свой испуг, я все же сохранил достаточно самообладания, чтобы следовать правилам поведения, рекомендованным нам индейцами для подобных случаев. Я продолжал путь, стараясь не бежать и не размахивать руками. Заметив, что внимание ягуара было всецело поглощено стадом водяных свиней, переплывавших в этот момент реку, я повернул назад и сделал крюк по направлению к берегу. Чем дальше я уходил от ягуара, тем быстрее я шагал. Как часто меня подмывало желание обернуться и удостовериться в отсутствии погони! К счастью, я не скоро поддался этому искушению. Ягуар остался спокойно лежать на месте.
Эти огромные кошки с пятнистой шкурой обычно столь обеспечены пищей благодаря обилию водяных свиней, пекари и оленей, что они редко нападают на человека. Тяжело дыша, я, наконец, добрался до судна и рассказал индейцам о моем приключении. На них это, видимо, не произвело большого впечатления. Зарядив наши ружья, мы отправились по направлению к дереву, где лежал ягуар. Однако там его уже не было. Преследовать его в лесу было небезопасно, поскольку для этого пришлось бы либо рассеяться, либо итти цепочкой через перевитые лианами заросли».
О бассейне Амазонки можно было бы рассказать еще массу всяких интересных вещей, о которых мы здесь лишь вкратце упомянем.

Неизбежными спутниками орхидей являются муравьи, чьи укусы жалят как огонь, и изящные колибри, самые маленькие птички на земле. За красоту оперенья, напоминающего цветы, вокруг которых они вьются, колибри называют «пернатыми бабочками» или «живыми бриллиантами». Колибри, которых насчитывается около 300 видов, водятся только в Америке. Самые крупные из них достигают размеров стенной ласточки, другие же едва крупнее шмеля. Самые маленькие колибри весят меньше двух граммов и откладывают в гнездышко размером со скорлупку грецкого ореха два яичка, из которых каждое весит не более 0,2 грамма. Интересно отметить, что у всех видов колибри длинный клюв, который они глубоко погружают внутрь цветка, ловя клейким кончиком далеко высунувшегося язычка насекомых или слизывая нектар. При этом птички, как бы повисая в воздухе над цветком, невольно прикасаются головкой к пыльникам, а затем переносят пыльцу на рыльца других цветков. Таким образом, между ними и цветами существует такая же обоюдная зависимость, как и между насекомыми и растениями, опыляемыми насекомыми. Цветы питают птичку, а она опыляет цветы.
Амазония известна также и как край попугаев. Попугаи распространены всюду в тропических районах, они встречаются в девственных лесах Австралии, Новой Гвинеи, Индии, Индонезии, Африки. Но в амазонских лесах попугаи являются наиболее часто встречающимися представителями птичьего царства. Столь популярные в наших зоопарках зеленые амазонские попугаи и отличающиеся пестрой расцветкой арара живут в Амазонии, в то время как серые попугаи, или жако, «лучшие говоруны», обитают в Африке, какаду - в Австралии и на Малайском архипелаге, широкоизвестные волнистые попугаи - в Австралии.
Несмотря на очень пеструю окраску, попугаи, медленно перебирающиеся с ветки на ветку, почти не выделяются на общем фоне. Их цепкие лапки плотно и надежно охватывают ветку; клюв, которым они орудуют, как щипцами, служит как бы «третьей рукой». За искусство лазать попугаев нередко называют «пернатыми обезьянами». Мощный клюв помогает им разбивать даже очень твердые скорлупки и извлекать оттуда сладкие ядра. Зоологи отрицают у попугаев способность изучить человеческую речь. И хотя попугай может произнести громко и отчетливо «Войдите!», если раздастся стук в дверь, и ответить «Хорошо, хорошо!», когда справляются о его здоровье, тем не менее говорить осмысленно, т. е. образовывать новые предложения, связывать заново понятия, попугай не в состоянии. Своим очень подвижным языком он может лишь более или менее удачно повторять отдельные звуки и сочетания звуков. Способность к подражанию развита у попугаев исключительно, их память порой просто поражает. И все-таки, когда попугай отвечает на стук в дверь словом «Войдите!», это нельзя назвать иначе, как дрессировкой, пусть ненамеренной, но все же лишь дрессировкой.

Они встречаются повсюду, имеют самые разнообразные размеры - от одного до 23 мм - и цвета - от желтого до черного. Каждая группа растений служит питательной средой для особого вида муравьев. Муравьи встречаются на листьях и под листьями, на коре и под корой, в трубковидных сучьях и в пазухе листьев, в полых стволах деревьев, в стеблях и в цветках; свои постройки муравьи сооружают под землей, на земле и высоко над землей в древесной кроне. Их насчитываются десятки, сотни тысяч и даже миллионы... Взять, например, перуанского «странствующего муравья!» На языке инков он называется «гуагуа-ниагуа», что значит «заставляющий плакать». Появляясь из неведомой лесной глуши, бесконечный поток этих муравьев внезапно пропадает в столь же неизвестном направлении. Движение этих широких и густых колонн, не обращающих никакого внимания на препятствия на своем пути, длится обычно часами. По бокам деловито снуют «воины», превосходящие по размерам и яркости окраски «бесполых» муравьев главного потока. Не причиняя никакого вреда растениям, они уничтожают бесчисленных насекомых других родов, а иногда даже земноводных и млекопитающих. Если на их пути встречается хижина, то ее владелец, сознавая бесполезность сопротивления, спешит оставить ее и укрыться в безопасном месте. Любое животное, застигнутое ими врасплох, беспощадно уничтожается. Это прежде всего относится к вредным червям, насекомым и личинкам. Однако, по рассказам индейцев, муравьи справляются и с крупными змеями. «Воины», обнаружив змею, быстро окружают ее, предопределяя тем самым ее гибель. Вначале в змею впивается несколько муравьев. При малейшей попытке змеи освободиться, число маленьких агрессоров увеличивается во сто крат, под конец на жертву набрасываются десятки тысяч «бесполых». Как бы змея не изворачивалась и не извивалась, через несколько часов от нее ничего не остается, кроме чисто обглоданного скелета. По ночам муравьиные полчища обычно отдыхают, собираясь в большие напоминающие тыкву кучи. С наступлением утра они вновь рассеиваются и продолжают свой путь по прямой линии.
Один из видов муравьев-листорезов живет колониями, насчитывающими миллионы особей и располагающимися в огромных муравейниках глубиной до десяти метров. Время от времени из бесчисленных масс рабочих муравьев образуются большие колонны, направляющиеся к какому-нибудь определенному дереву или кустарнику. Орудуя своими острыми и сильными челюстями, муравьи выгрызают куски листьев размером около двух сантиметров и на голове тащат их к себе в нору.

Труп врага в таких случаях неизменно разрезался на части и как трофей доставлялся домой. Лишь позднее у индейских племен этих районов постепенно сложилось представление о единстве человеческого рода, об узах кровного родства, связывающего всех людей независимо от различий в языке и нравах. До этого же индейцы признавали только свою семью и племя, представлявшееся им расширенным кругом родственников. Разговаривая, они понимали друг друга и считали себя поэтому родственниками, ко всем же остальным они относились враждебно. Представители соседнего племени, с которым они находились в состоянии войны, преследовались как охотничья дичь. Упрекать туземцев за подобные нравы дело столь же бесполезное, считал Гумбольдт, как если бы путешествующий по Европе брамин с берегов Ганга вознамерился отучить европейцев от употребления мясной пищи.
Чем ближе Гумбольдт и его спутники были к развилке Ориноко, тем труднее становилось идти. Растительность, становившаяся все более буйной и пышной, поражала даже Гумбольдта, отнюдь не новичка в тропическом лесу. Нигде не было видно ни малейшего участка свободной поверхности, берега представляли сплошные стены из древесных стволов, увенчанных непроницаемой кроной. В этом месте Касикьяре похож на канал примерно 400-метровой ширины, ограниченный с боков двумя огромными покрытыми лианами и листвой древесными стенами. Попытки путешественников причалить к берегу кончались зачастую неудачей из-за отсутствия места, где можно было бы выйти из лодки. С приближением захода солнца им часто приходилось в течение часа ездить вдоль берега, отыскивая в прибрежных зарослях более или менее удобную площадку для ночлега.
Столь же трудно оказалось найти в этом густом лесу и дрова для ночного костра. На экваторе дожди идут так часто, что ветви деревьев, насыщенные влагой и соками, почти не загораются. Там, где нет сухих берегов, почти невозможно найти старых, "высушенных солнцем деревьев.
Последняя стоянка была разбита на месте развилки Ориноко. На следующий день путешественники уже плыли вниз по Ориноко в районе селения Эсмеральды. Так, благодаря Гумбольдту было выяснено, что бассейны Амазонки и Ориноко сообщаются между собой судоходным путем.
За каждым листком - насекомое, за каждым цветком - муравей
Когда говорят о необычайном богатстве животного мира амазонских лесов, то прежде всего имеют в виду муравьев. Даже педантичный и не склонный к каким-либо преувеличениям Э. Пёппиг утверждал, что никто не решился бы перечислить все представленные там виды муравьев.

К высказыванию Юнгхуна, что тропический лес не терпит пустоты, Хаберландт добавляет, что трехмерное пространство кажется недостаточным для размещения всего этого чудовищного нагромождения взаимно переплетшихся растений. В литературе о тропиках, в том числе и серьезной, очень часто говорится о борьбе за пространство, за свет, за обилие света. Мы сначала принимаем это положение, так как первое впечатление именно таково. Но Хаберландт подчеркивает, что тропический лес отличается скорее очень полным использованием пространства. И это полное использование пространства, особенно ярко проявляющееся в многообразии видов подлеска, лиан и эпифитов, кажется достигнутым не столько за счет ожесточенной борьбы отдельных индивидуумов и видов за необходимое жизненное пространство, сколько за счет взаимного и глубокого проникновения в сферы развития друг друга. Речь идет не столько о том, чтобы одно растение или разновидность отвоевала пространство у другого, сколько о наиболее рациональном использовании собственного пространства. И эта проблема кажется решенной в условиях растительного мира тропического леса. На отдельно взятом дереве как едином организме листья не ведут борьбы за пространство и свет; напротив, они так располагаются, так заполняют имеющееся пространство, чтобы все листья вместе получили как можно больше света и как можно меньше были бы взаимно ущемлены в чем-либо. До известной степени точно также ведут себя и отдельные виды и индивидуумы, из которых составлен тропический лес.
Весь лес представляет собой своего рода единый лесной организм . Такой лесной организм с поражающим многообразием форм и фантастической пышностью проявления жизни процветает лишь там, где нет ярко выраженных засушливых периодов; такие условия существуют вблизи экватора. Здесь на территории отдельных материков и островов простираются огромные сплошные лесные массивы, сменяющиеся на севере и на юге гораздо более бедными и однообразными растительными ландшафтами. Европеец, живущий в тропиках, небрежно называет такой лес «рощицей», в Европе обыватель щедро наделяет его названием «девственного леса», ученый называет его с педантичной точностью «тропический влажный лес». Со времен Александра Гумбольдта часто употребляется также выражение «гилея» (от греческого слова hyle - лес).

Вокруг стволов в диком беспорядке переплелось множество корневищ. Из насыщенного ядовитыми газами ила поднимаются странные отростки, напоминающие витые кольца и узлы и достигающие порой значительной толщины и высоты. Их единственное назначение состоит в том, чтобы снабжать подземную корневую систему кислородом, поскольку в пропитанном водой иле постоянно ощущается более или менее острая нехватка кислорода.
Другие виды мангровых деревьев бывают окружены целыми заграждениями из отвесно растущих дыхательных корней, напоминающих побеги спаржи и достигающих в высоту десятков сантиметров.
Наиболее интересная особенность мангрового дерева состоит, однако, в том, что оно размножается посредством проросших семян - маленьких зародышевых растений, повисающих в виде зеленых свечей на сучьях дерева и раскачивающихся под действием ветра. Их длина достигает 60-70 см, но может достигать и одного метра. Книзу зародыш утолщается в виде головки кегля; выпадая из своей оболочки, он при отливе или мелководье пронзает илистый грунт подобно стреле. Начавшийся прилив уже не может повредить ему, так как зародыш в течение нескольких часов успевает пустить боковые корни и укрепиться в почве.

Почти все, кто побывал в тропиках, единодушно заявляют, что тропический лес издали, с борта корабля, например, не представляет собой особенно величественного зрелища. Он похож, как замечает Р. Мартене, либо на однообразную темно-зеленую полосу, следующую всем изгибам побережья, либо на зеленую подушку, которой покрыт маленький остров, либо, наконец, на широко раскинувшееся покрывало, в которое закутан до облаков взметнувшийся вверх вулкан. Густые заросли кустарника и отдельные деревья средней высоты представляются несведущему человеку важнейшими составными частями такого леса. Кажется невероятным, что в недрах этого леса ключом бьет разнообразнейшая и богатейшая жизнь, о которой так часто пишут путешественники.
Насколько прозаичным и даже разочаровывающим кажется тропический лес издали, настолько резко и неожиданно меняет он свой вид, как только мы оказываемся вблизи. То, что мы на расстоянии принимали за кустарник, на глазах превращается в сплошную непроницаемую крону могучего, высотой в несколько десятков метров, девственного леса, а отдельно стоящие деревья, представлявшиеся нам издали умеренно высокими, оказываются гигантами, намного превосходящими по высоте основную массу деревьев. Незабываемы впечатления человека, впервые попавшего под зеленую крышу этого леса и познавшего все неисчислимое богатство его растительности и животного мира. Превосходный знаток африканского тропического леса немецкий географ Лео Вайбель писал, что это, собственно, и не лес, каким мы его знаем. Леса в Германии превращены ныне в лесные угодья и похожи более на парки, чем на леса: отдельные деревья, прямые и однообразные, расположены в строгом порядке и тщательно сосчитаны, за ними систематически ухаживают. В тропическом лесу, напротив, царит хаос: здесь каждое растение, большое и малое, прямое и кривое, слабое и сильное, молодое и старое, переплетаясь с другими, борется за солнечный свет и тепло.